— Как это получается…так?
Парень понимающе улыбнулся:
— Всё дело в эмоциях и Раса. Раса — это единение слушателя и мелодии, цель раги. Она пробуждает настроение. Важно всё — время суток, время года, погода… Это была сумеречная рага. Она освобождает от забот дня, даёт человеку возможность самоопределения, разрушает наихудшие страхи. Вы почувствовали?
Марина молчала, вглядываясь в лицо таблиста. Теперь она видела, что перед ней далеко не мальчик. Взгляд был светлым и открытым, но совсем не наивным. Вокруг глаз залегли мелкие морщинки. Таблист моргнул и сказал:
— Музыка не должна нести боль, она должна освобождать. Если сделать себя сильнее, чем память, никто и ничто не сможет вас победить.
Марина скованно улыбнулась:
— Наверное, я читаюсь как открытая книга.
— Нет. Просто я знаю своего слушателя. Легче всего музыка попадает в открытые раны. Те, у кого всё хорошо, проходят мимо. Те, кому нужны ответы, хватаются за любую возможность их найти. Знаете… иногда мы играем ради одного человека… как сегодня.
— А мне показалось, понравилось многим, — Марина пожала плечами.
— Это хорошо, — покладисто сказал таблист и откинулся назад, опершись на руки.
— Этому трудно научиться?
— Играть или понимать людей? — парень прищурился.
На набережной и внизу под променадом зажигались фонари. Кто-то позвал сверху:
— Аля! Аля!
Черноволосая флейтистка встала и направилась к лестнице.
— Играть, — сказала Марина. — И петь.
Свет фонарей слепил ей глаза. Над сценой на променаде кто-то стоял. Двое мужчин. Один, небрежно облокотившийся на парапет, развернулся к морю затылком. Лицо второго в отсвете фонарей было белым пятном. Флейтистка разговаривала под лестницей с администратором пляжа. Волейболисты разошлись, только самый задиристый, тот, что больше всех «барагозил», сидел на скамейке, уткнувшись в телефон и иногда поглядывая на сантуристку.
— Это как изучать иностранный язык, — объяснил таблист. — Можно считать себя учеником всю жизнь или вообразить знатоком…гуру уже через три месяца, когда слова составятся в предложения.
— Понятно, — Марина кивнула. — Как и где этому можно научиться?
— Саша! — позвала черноволосая Аля. — Они здесь. Те, из клуба.
Таблист повернул голову к девушке и удивленно вскинул брови:
— Я же вроде всё по телефону сказал.
— Да, но они приехали. Продюсер и второй… тоже продюсер, кажется.
— Ладно, сейчас подойду.
Саша достал из кармана сумки визитку. «Академия индийской музыки и танца», — прочитала Марина.
— Филиал Джайпурской академии, — объяснил таблист. — На обороте — мой телефон. Александр. Звоните, когда… когда. Жаль, что нас прервали. Мне было приятно играть для вас.
— Спасибо, — сказала Марина.
Аля и вторая девушка собирали вещи. Флейтистка немного устало улыбнулась Марине.
— Простите, — не выдержала Марина, — а сколько Саше лет?
Аля понимающе кивнула:
— Тридцать четыре. У него двое детей.
Марина пошла прочь, на ходу разглядывая визитку и коря себя за то, что имея новый телефон, не догадалась записать на него хоть небольшой отрывок раги. Кто-то схватил её за локоть. Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Миша, солист, гитарист и лидер «Больших Надежд». Парень не скрывал, что рад её видеть. Улыбался Миша, как раньше, до ушей. Край зуба слева был всё так же сколот. К своему удивлению, Марина тоже обрадовалась. Рассталась она с группой странно, но не плохо. Миша, кажется, всё-таки догадался, в чём была причина Марининого ухода, но в день их прощального разговора тему эту замолчал. Это было очень в его духе. Он всегда боялся открытых конфликтов.
— Марин, — радостно протянул Миша. — То-то я всё время о тебе думаю в последнее время. Так и знал, что встречу!
— Я тоже тебя вспоминала, — призналась Марина.
— Покрасилась?
— Ну почему же покрасилась? Это мой натуральный цвет, — она засмеялась, вспомнив старый советский фильм. — А ты всё такой же, лохматый.
— Куда двигаешься?
— Да на выход. Спать иду. Устала.
— Разведка донесла, ты где-то здесь работаешь.
— Работала. Увольняюсь. А мне птичка напела, ты с ребятами в Лесенках выступаешь.
— Выступали. Увольняемся, — в том же тоне, но с грустной иронией ответил Миша. — Не, кабак неплохой, камерный. Контракт был двухнедельный. Ждём теперь открытия мьюзик-бара. Пригласили на разогрев встать, а там как повезёт. В августе махнём на бард-фестиваль, потому как тут ловить нечего, что могли, то отработали, площадки — ж&па… Кстати, мы в Лесенках у одной бабки времянку снимаем, отпадное местечко, целый день винцо попиваем, купаемся. Заходи в гости. А ты где?
— В профилактории, за рощей, — Марина назвала этаж и номер комнаты, вспомнила о Борисе, но тут же мысленно махнула на массажиста рукой. — Заходи ты лучше. Вина не обещаю. Кофе сварю. Как там ваша новая солистка?
Миша откровенно поморщился:
— Заглядывай завтра в девять в «Ступеньки», услышишь. Последнее наше выступление.
— Завтра не могу, работаю день и вечер.
— Ничего не потеряешь, поверь. Ладно, пойду. Слух прошёл, в нашу скромную обитель самого владельца того крутого клуба из Мергелевска занесло, врут, небось.
— Я тоже слышала, даже вроде видела издалека — двое продюсеров, на набережной стояли, в костюмчиках такие, галстучках.
— Тогда побегу, — Миша озабоченно оглянулся.
— Миш, а что за клуб? — крикнула Марина ему в спину.
— Э, детка, — гитарист обернулся, продолжая идти спиной вперёд. — Крутое место! Мечта! Наши шансы равны нулю. Но кто не мечтает, тот не летает!
— Удачи!
Марина зашла в комнату и сразу поняла, что она теперь опять одна. Только телевизор на стене напоминал о том, что здесь недавно были гости. Она хотела позвонить Кардашеву, но передумала. Борис — большой мальчик. Теперь ещё и богатый в перспективе. Это всё не её дело — чужое, медузное. А телевизор — это хорошо.
* * *
Вадим всегда нервничал на ночном серпантине. Внизу, под трассой, расплывчатыми оранжевыми бусинами светились корабли. Ренат молчал, глядя в боковое окно. Ярник ждал, когда друга прорвёт. И того прорвало:
— Н-да-а-а… — задумчиво протянул Муратов. — Женщины мне отказывали, бывало. Но чтоб музыканты… такое со мной впервые. Как он там сказал, Вадя? Такая музыка в кабаках не исполняется?
Вадим дёрнул плечом, не сводя взгляда с дороги:
— У него это прозвучало не так грубо.