— Договорились, — кивает она и улыбается до ушей.
Я знаю (а Джейми не знает), что, если не считать мелких
стычек по поводу свинарника в нашей с ней комнате студенческого общежития и
тому подобных размолвок, мы в самом деле надолго перестанем ссориться, а когда
все-таки повздорим, то все закончится хорошо.
Мы с Джейми прощаемся, машем друг другу, и она
поворачивается ко мне спиной.
А я в последний раз в этом году иду на физкультуру, и в душе
у меня все поет. Я знаю, что мы с Джейми будем дружить всю жизнь: я это вижу.
Она ничего этого не видит и не знает, но все равно выбирает нашу дружбу.
Доверять без оглядки, ничего не зная наперед, — для меня это
нечто немыслимое. Я всегда знаю о том, чем обернется каждый шаг в будущем.
Почти всегда, если быть совсем точной.
Я сажусь на скамейку, где мне предстоит провести ровно 43
минуты свободного времени, и думаю о Джейми. Меня воодушевляет ее слепая вера в
меня. Я думаю о Люке. Думаю о маме.
И об отце.
Теперь я точно знаю, что хочу сделать.
Глава сорок шестая
Еще через несколько часов, после того как я дважды зашла в
чужие классы, получила неожиданную возможность рассмотреть Энтони Джекинса
гораздо подробнее, чем ожидала (кто же знал, что уборная для мальчиков возле
исторического крыла даже не обозначена как следует!), пообедала с Люком и представила
свою часть ежегодного проекта по графическому дизайну (который, как мне
кажется, можно купить целиком за 29,95 доллара на сайте CheatersRUs.com), школьный
день и школьный год наконец подходят к концу.
Под тихие звуки медленных душещипательных песен Люк везет
меня домой и всю дорогу держит за руку через разделяющую нас консоль. Мне
кажется, будто прошло гораздо больше года, но мои воспоминания говорят
обратное. И все-таки в нашем прощальном поцелуе чувствуется привкус какой-то
сладкой горечи.
— Не засиживайся допоздна сегодня, — говорит мне Люк по
телефону, не успеваю я закрыть за собой дверь.
— Слушаюсь, сэр, — со смехом отвечаю я, пытаясь не думать о
том, почему он так заботится о моем отдыхе. Я знаю, что будет завтра, но не
собираюсь сообщать себе об этом вечером.
Некоторые события должны оставаться сюрпризом.
Войдя в дом, я, к своему удивлению, застаю там маму, которая
почему-то рано пришла с работы и сидит в одиночестве за кухонным столом.
— Как прошел последний день? — спрашивает она, с видимым
усилием заводя разговор.
— Отлично, — отвечаю я. — Как и в другие годы. Поучаствовала
в проекте. Все нормально, насколько это вообще возможно. Что случилось, мам?
— Они просят нас приехать в участок, — нервно говорит она.
— Они что-то узнали? — спрашиваю я. Фрагменты воспоминаний и
записей клацают у меня в мозгу, соединяясь в общую картину.
— Да, — мама встает, готовясь выйти.
В полном молчании мы проезжаем двенадцать минут, отделяющие
наш гараж от стоянки перед полицейским участком. Еще две минуты мы дожидаемся
капитана Меллера, который наконец приходит и, поглядывая на мою маму с
совершенно неуместным, на мой взгляд, вожделением, сообщает нам о том, что
получены результаты исследования.
Я сдвигаюсь на самый краешек стула. Мама прижимает руку к
губам, пытаясь подавить рвущийся крик.
Мы ждем.
Капитан Меллер откашливается.
Мне хочется перепрыгнуть через заваленный бумагами стол и
вырвать слова из глотки капитана.
Наконец он раскрывает рот и говорит.
— Похороненный мальчик — не Джонас.
Его слова повисают в воздухе, я почти вижу, как они плывут к
нам через комнату. Никто ничего не говорит. Никто не двигается. Так проходит
целая минута.
— Кто же это был? — задаю я совершенно не относящийся к делу
вопрос, когда напряжение становится совершенно невыносимым.
— Мальчик, примерно в это же время скончавшийся от рака. Его
тело исчезло из морга.
Наконец изо рта мамы вырывается хриплый вздох.
— Я понимаю, это все ужасно, — говорит капитан Меллер,
проникновенно глядя маме в глаза.
Но ведь он носит на пальце обручальное кольцо!
— Что же дальше? — спрашиваю я, продолжая исполнять роль
единственного голоса разума в этой комнате.
Мой вопрос привлекает внимание взрослых и заставляет их
прервать свою бесконечную игру в гляделки.
— Мы заново откроем дело по розыску Джонаса, — отвечает
капитан Меллер, слегка выпятив грудь, словно клянется в одиночку выиграть
опасное сражение. Я возмущенно закатываю глаза, но он этого не замечает.
Мама до сих пор не в силах произнести ни слова. Кажется, она
в шоке. Только бы мне не пришлось вести машину обратно.
— Бриджит, я взял на себя смелость обработать имеющуюся у
нас в деле фотографию Джонаса при помощи программы состаривания лиц, — воркует
капитан. — Получившийся портрет мы разошлем по Интернету, чтобы все жители
смотрели в оба.
— А если Джонас находится далеко отсюда? — спрашиваю я.
— Мы распространим эту фотографию по всей стране, — заверяет
капитан Любовь, пожирая глазами мою маму.
— Можно мне взглянуть на портрет? — прошу я, чтобы хоть
что-нибудь сделать.
— Конечно, — кивает капитан. Он проводит быстрые раскопки на
своем столе и извлекает откуда-то толстую, заметно потертую папку. Интересно,
сколько раз ее открывали за последние десять лет?
Капитан Меллер пролистывает папку и достает оттуда
фотографию размером 8 на 10.
— Вот, — говорит он, подталкивая карточку ко мне через стол.
Мама наклоняется, чтобы разглядеть ее, но не решается взять в руки. Слезы
медленно катятся по ее щекам: она так притихла, словно ее нет в комнате.
Капитан Меллер вскакивает из-за стола, чтобы ее утешить, а я
остаюсь одна и, не отрываясь, рассматриваю зажатую в моей руке фотографию.
Совершенно необъяснимое, странное спокойствие охватывает
меня при виде этого лица — лица моего брата. Я чувствую, как расслабляются мои
сведенные судорогой плечи, и медленно выдыхаю.
Все правильно.
Лицо кажется мне знакомым.
Охваченная радостным волнением, я лихорадочно роюсь в
памяти, ища в ней какие-нибудь воспоминания о своем брате, помимо того ужасного
случая, когда его похитили из машины.
Моя память абсолютно пуста, и все-таки...
Что-то там есть.
Это что-то похоже на концовку стершегося в памяти анекдота
или соль забытой шутки.
Но для меня, здесь и сейчас, что-то — это уже замечательно.