Я достаю из сумки учебник по началам анализа, тетрадь на
пружинке и красный механический карандаш.
Как приятно, что никто не подсаживается за мой стол и я могу
расположиться как следует.
Начинаю решать домашнее задание, которое, согласно утренней
записке, я почему-то не сделала вчера вечером. Остальные ученики продолжают
болтать, торопясь дожевать последние крохи сплетен до того, как прозвенит
звонок.
— Вот мы и встретились снова, — произносит невесть откуда
взявшийся глубокий мужской голос.
Я уверена, что реплика обращена к кому-то за соседним
столом, но зачем-то поднимаю голову.
И со свистом втягиваю в себя воздух.
Потому что парень, который стоит перед моим столом с таким
видом, будто собирается сесть рядом, выглядит просто сногсшибательно.
— П-привет? — говорю я таким тоном, чтобы это было больше
похоже на вопрос, чем на приветствие.
— Я не знал, что у тебя самостоятельная работа в это время,
— продолжает он, небрежно бросая свой рюкзак на ближайший стул и выдвигая
из-под стола соседний. Потом садится, по-прежнему не сводя с меня глаз.
Я его знаю?
— Ну да, — несколько отрывисто отвечаю я, делая вид, будто
страшно занята работой.
Может быть, я перепутала аудиторию?
Я обвожу взглядом лица своих одноклассников. Энди Бернстайн.
Правильно. Ханна Райт. Все верно.
Завтра среда, сегодня вторник. Точно.
Вторая смена?
Нет, у меня только что была физкультура.
Парень заговаривает снова:
— Потому что после той пожарной тревоги мне пришлось
знакомиться со школой, и это съело все время. Но я точно знаю, что вчера тебя
тут не было. Где же ты была?
Я постукиваю карандашом по тетрадке. Меня нервирует этот
разговор. Прежде чем ответить, я лихорадочно вспоминаю свои записки.
— У врача, — говорю я, не вдаваясь в подробности.
— Ой, извини, — говорит парень, на миг опуская глаза на
стол. — Я не хотел лезть в твою жизнь.
Он выглядит смущенным.
И это ему страшно идет.
— Ничего, — отмахиваюсь я, не переставая барабанить
карандашом по тетради. — Просто у меня часто бывают мигрени. Я много хожу по
врачам.
Я стучу карандашом все быстрее и быстрее.
Он по-прежнему смотрит на меня.
Только на меня.
Нет, правда, я его знаю?
— Это паршиво, — говорит парень. Звенит звонок, но мы все
еще смотрим друг на друга — при этом он выглядит очень довольным, а у меня,
наверное, такой вид, будто я вот-вот лопну.
По крайней мере, именно так я себя чувствую.
— Ты в порядке? — спрашивает он, еле заметно кивая на мой
лихорадочно приплясывающий карандаш. Когда я понимаю, что он заметил мою
нервозность, у меня от страха немеют руки, пальцы разжимаются, и карандаш,
взлетев в воздух, падает на пол.
Чувствуя себя последней идиоткой, я отодвигаю стул и
наклоняюсь за карандашом. Схватив его, я уже собираюсь разогнуться, как вдруг
замечаю кое-что любопытное.
Темно-шоколадные кеды «Конверс».
Сердце радостно подпрыгивает у меня в груди, когда я
вспоминаю пометку в утренней записке, но мне все же удается кое-как выпрямиться
и сесть за стол, не выставив себя на посмешище.
Теперь я до ушей улыбаюсь парню и вспоминаю, как утром у
меня сладко екнуло в животе, когда я обнюхивала его толстовку.
Это парень и есть тот самый чокнутый!
Он улыбается мне в ответ, и от этого рот у меня разъезжается
до ушей.
Разве я могла подумать, что мой Чокнутый окажется таким
красавцем?
— К сожалению, в пятницу нам не удалось закончить разговор,
— начинает Чокнутый, но его прерывает миссис Мэйсон, носящая индейское имя
Злобный Глаз.
— Ш-шшш, — громко шикает она со своего насеста. Сейчас она
напоминает мне птицу. Очень злую птицу.
— Но, как я уже сказал, мне нужно было идти, — пытается
шепотом закончить Чокнутый, но миссис Мэйсон резко хлопает ладонью по столу.
— Мистер Генри! — орет она. Чокнутый захлопывает рот и
нехотя переводит на нее взгляд. А я страшно рада, что теперь знаю хотя бы часть
его имени.
— Прошу прощения, — говорит он.
— Надеюсь, что вы делаете это искренне. Поскольку вы
новичок, то на этот раз я оставлю данный эпизод без последствий. Но запомните
на будущее: в моем классе не разговаривают. Здесь занимаются. Молча. Бесшумно.
Здесь вам не коридор!
Несколько девчонок тихонько хихикают, но миссис Мэйсон одним
взглядом кладет конец их веселью.
— Простите, — повторяет Чокнутый, а потом молча вытаскивает
из своей сумки блокнот для рисования и несколько угольных карандашей.
Я наслаждаюсь полученной информацией. Его фамилия Генри. Он
новенький в нашей школе. И еще он художник.
Прежде чем приступить к работе, он снова улыбается мне. Пока
я млею от счастья, он открывает блокнот и пролистывает несколько набросков в
поисках чистой странички. За это время я отмечаю еще две вещи: во-первых, он
талантлив, а во-вторых, он выбрал весьма... любопытный предмет для изображения.
Уши.
Уши?
Словно подслушав мои мысли, мистер Чокнутый Генри смахивает
упавшую на глаза прядь волос и в последний раз косится на меня. Потом пожимает
плечами и хитро улыбается, словно хочет сказать: «Ну и что? А если мне нравятся
уши?»
Не знаю, что он там думает на самом деле, но, положившись на
собственные догадки, я пожимаю плечами и улыбаюсь. Надеюсь, Чокнутый поймет,
что этим я хочу сказать ему примерно следующее: «У всех свои тараканы».
Прежде чем я успеваю додумать эту мысль до конца, он
возвращается к своим рисункам, и мне приходится доделывать домашнюю работу в
полном молчании.
Сейчас полночь, и я включила свой ноутбук. Мне просто
необходимо записать все это, а печатаю я быстрее, чем пишу.
Записка на моей тумбочке уже превратилась в целое послание,
испещренное сердечками на полях и цветистыми фразами о мальчике, с которым я
познакомилась сегодня и которого не помню в будущем.
Сейчас я не хочу думать о том, чем это объясняется.
Но вот это — это непременно нужно напечатать, быстро и
просто, как дозу анестезии, не позволяя себе задумываться над словами и
собственными чувствами.
Сейчас слишком поздно, чтобы задумываться. Мне пора спать.
10/21 (Втор.) Сегодня вечером, когда я уже засыпала, на меня
обрушилось ужасное воспоминание. Самое страшное из всего, что я помню. Честно.
Смогла разглядеть немного, но помню, что стою в толпе людей, одетых в черное. У
всех скорбные лица.