Она помолчала, переваривая услышанное.
Спросила:
– Стало быть, всё напрасно?
– Что напрасно? – пожал плечами
он, прекрасно поняв её вопрос, —
почему напрасно?
Она всё ещё оставалась
под впечатлением его слов, так её удививших, и теперь уже
не знала, как следует к ним относиться: – Ну как же, ты
ведь сам говоришь, что любой по существу прогресс приведёт человечество
к краху и обеднению. Тогда зачем
мы здесь, для чего
ты мне с такой гордостью
демонстрировал вчера
все эти межзвёздные
антенны, сигналы ниоткуда и в никуда,
про Луну мечтал ещё
полчаса назад, про высадку на неё нового
Первого?
Он притянул
её к себе и крепко прижал.
Она уткнулась в него
лицом и замерла.
– Мы здесь затем, чтобы приготовить на 8-е число очередной «Зенит», и мне плевать на прогресс как на философскую категорию, как, впрочем, и на регресс, будь и он неладен. Мне надо дело делать, а не думать про то, как избавить себя и других от любых печальных последствий моего труда. Пускай об этом заботятся другие, те, кому по должности положено, в Кремле, в ЦК «ихней» партии, в Совете профсоюзов или в Комитете за мир и дружбу между народами. И пока эволюция не закончилась и не начался процесс инволюции, я буду вламывать и пахать, я буду отправлять корабли туда, куда нужно, и ждать их возвращения обратно и я буду, как умею, противостоять любым негодяям и карьеристам, которые попытаются меня остановить в моём деле. Теперь нас двое, и это значит, что сейчас мне бороться с врагами будет вдвое проще. – И засмеялся, отведя лицо в сторону.
Только сейчас ей стало
понятно, что всё то недолгое время, что
они прожили вместе,
она так и не научилась
распознавать этого человека, всякий раз
не зная с достоверностью, когда он говорит всерьёз, а когда слова его следует понимать как завуалированную,
но всегда необидную ей шутку.
– Ну что, пойдём выше или
будем возвращаться? – спросила она, поднявшись
с земли и стряхнув
с себя прилипшие к шортам сухие травинки.
– Нет, ещё немного,
мы уже почти добрались, – загадочно ответил он и встал с земли вслед за ней. – Это был последний привал перед
финалом нашего похода.
Они забирались всё выше и выше ещё минут
пятнадцать, то преодолевая по пути высокий кустарник, то огибая непроходимую
заросль очередного можжевельника, достающего верхушками своих расплющенных шершавых лап ей
до пояса, а то продираясь сквозь непонятно откуда
взявшийся лишайник,
точь в точь напоминавший ей степной, каражакальский, что нередко присутствовал
в живописных работах её отца одним лишь намёком, едва узнаваемым
пятном, сделанным парой скупых мазков.
– Всё, пришли, – он остановился и кивнул головой, указывая
ей на пространство перед ними. – Теперь
смотри сама.
Она посмотрела – и увидела. А, увидев, остолбенела. Небольшая
поляна в пологой части склона, что открылась её взору, со всех сторон была зажата буйной растительностью, затруднявшей
проход. Однако это
не помешало ей сразу
обнаружить чудо – цветы, которые теперь
уже невозможно было спутать ни с какими другими. Поляна эта,
почти ровная и ничем не заросшая, кроме мелкой, потускневшей от жары травы, выглядела так,
словно её целиком вырезали из страницы
детской сказки, оживили и, бережно перенеся в эту
гористую местность,
врастили в живую природу. Так не должно было быть, но так было.
Белые звездочки эдельвейсов, распахнутые настежь, призывно торчали тут и там, заполняя собой всё пространство. Их было много, так много,
что букет, который можно было из них собрать, не унёс бы на своих плечах никакой сказочный богатырь.
– Давай мы не станем их рвать, – прошептала
она, – они слишком прекрасны, чтобы вот
так просто взять и умереть в один час. Мы просто
на них посмотрим, и всё. Это
само по себе будет
восхитительно, потом я буду
это вспоминать. Они
будут жить дальше,
а я – помнить, что они
живые, ладно? – Она
обернулась к нему: – Спасибо
тебе, любимый, я оценила, правда.
– Не
настолько я романтик, милая, – отозвался он, – у меня есть ещё
пожелания чисто практического свойства, – и снова коснулся мизинцем кончика своего
носа. Она вопросительно посмотрела на него, однако он не дал
ей спросить, опередил, сказал сам: – Вот на этой поляне
ты меня закопаешь… – И глянул ей
в глаза, внимательно
и серьёзно. – Договорились?
– В каком смысле? – искренне не поняла она. – Кого закопать, кто закопает?
– Урночку, —
ответил он, – с моим прахом. А ещё лучше, просто разбросай
этот дурацкий пепел по всей поляне, сыпь прямо на эти
эдельвейсы, сверху вниз и по сторонам, как сеятель, на звёздочки
эти мохнатые – им подкормка, а мне приятно. Буду обитать
себе тут помаленьку,
сначала с этих самых звёздочек стану на большие пялиться по ночам, ну а уж потом, как насмотрюсь,
в землю эту медвежью впитаюсь: всё
лучше, чем в кирпиче
кремлёвском скучать. —
И снова посмотрел на неё, внимательно и спокойно, не давая ей своим
пристальным взглядом даже малого повода
заподозрить его в очередной иронии, которую она постепенно
научилась понимать: – Сделаешь для меня, ладно? Не разрешай им меня —
в стену, ты теперь имеешь законное право, не хочу я с ними в одном месте бок
о бок, понимаешь? Ну, не нравится мне всё это,
не по-божески: хоть
Он есть, а хоть бы и нету
Его, сердешного. А ты… ты будешь сюда добираться время от времени, навещать меня.
И это, поверь, будет лучшая мне
память, в этом тихом
прекрасном месте: без воя, гимнов и дурных речёвок.
Она почему-то не разрешила себе ответно поёрничать или обратить всё в шутку: вероятно,
что-то ей тогда в словах его показалось важным для него
самого, хотя и были высказаны они
в его обычной, чуть
насмешливой манере. Взгляд, однако, говорил об ином, и взгляду она
поверила.
– Сюда, так сюда, – улыбнулась она, – как скажешь, милый…
– Когда-то
я другое задумал, если уж быть честным до конца, – задумчиво
проговорил он. – Подумал, если при жизни на Луне
высадимся, попрошу их там же и закопать его, пепелок мой, когда окочурюсь:
просто ямку вырыть
да сыпануть туда – они же там всё равно ещё
одну кирпичную стенку не построят, слишком много чести для одной
человечьей единицы; жил себе безымянным и уйду таким же, – и он засмеялся, заливчато, как умел это делать, когда ему было
хорошо, откинув назад голову на короткой мощной шее. – И тебе же самой проще: не понадобится лишний
раз таскаться сюда,
на медведя этого забираться, полянку прибирать… – внезапно он перестал
смеяться, откинулся на спину, помолчал…
– Знаешь, у меня в подчинении тысячи людей, а только я ведь,
по большому счёту,
всю свою жизнь провёл один. При этом, как ты понимаешь,
мне редко доводилось
оставаться в одиночестве, но всё равно я всегда был один. Друзей ведь тоже нет, только преданные единомышленники,
соратники по главному делу, те, кому я доверяю больше остальных…
– он пожевал травинку. – Люди не из
космоса перестали мне быть интересны, а друзья… дружба с коллегами по делу,
которому служишь, страшит, друзьям ведь
труднее приказывать…
Друзей надо просто
любить, ни за что… а уже не получается, иногда не любить хочется, а убить… Вот только ребят своих, орёликов, всё
равно люблю как ненормальный, каждого, кого
сам отправил и сам же встретил уже на земле. Чёрт, бывает, удивляюсь: чего я голову забиваю себе мусором
ненужным? Знаю, помню про каждого всё, —
когда родился, женился, как маму зовут, сколько лет сынишке и как его дразнят во дворе, где шрам
под ребром получил,
в каком году с какого забора свалился, и всякую такую
ерунду – ничего не могу с собой поделать, так уж
башка устроена: запоминает
нужное и ненужное… —
Он перевернулся на живот и прижался щекой к траве. – И они меня
любят, мальчишки мои, я для них кумир… я им говорил:
вот они, шесть «Востоков», и вы все у меня полетите,
орёлики мои; и они верили, и сейчас продолжают верить, всем
отрядом, потому что я обещал,
и они на самом деле
летали. Только с Лялей одной не сошлось у меня, не мой она человек оказалась, рот свой
открыла поганый и… А-а, не хочу об этом,
Бог с ней, она своё
отлетала, пусть теперь сливки до конца
жизни снимает, мне
всё равно, она для меня больше никто. А остальные… они
все дети мои, я им говорю,
хлопцы, у меня нет
детей, вы и есть мои
сыновья. А они мне в ответ, но не впрямую, а больше меж
собой, – батя, мол,
отец, родитель наш.
Знаешь, как приятно,
когда до ушей такое
долетает…