– Надо попробовать, – сказала она. – Успеха
не гарантирую, но будем пытаться.
После ужина Родислав пригласил тестя в свой кабинет
«посидеть по-мужски и выпить по рюмочке». Там, с глазу на глаз, он долго
уговаривал Николая Дмитриевича поберечь себя и завтра же с утра лечь в любую
клинику по его выбору, обещал самых лучших врачей и самую комфортабельную
палату, но ничего не добился, кроме раздраженных и сердитых ответов.
– Нечего меня хоронить раньше времени. Я прекрасно себя
чувствую. Вам только дай волю – упечете надолго, потом не выберешься. А у меня
пятого октября ответственное мероприятие, в День работника уголовного розыска
мне нужно будет проводить торжественное заседание Совета ветеранов и
поздравлять старых розыскников, грамоты вручать, памятные медали. Мне в
больницу сейчас никак нельзя.
– Николай Дмитриевич, сегодня только второе
сентября, – объяснял Родислав, – до вашего мероприятия еще целый
месяц, вы успеете подлечиться и к торжественному заседанию будете как новенький.
– Нет, не выйдет. Мне нужно написать доклад и
приветственное слово, мне нужно все подготовить, все проконтролировать, чтобы
не было сбоев, а то без руководства там все наперекосяк пойдет, – твердил
в ответ Головин. – Вот пройдет День уголовного розыска, потом в ноябре
День милиции, а потом уж, так и быть, я могу лечь в стационар. Но не раньше.
Усвоил, Родька? И вообще, что мы тут сидим с тобой? Пойдем вниз, там, наверное,
новости есть.
– Прости, Любаша, – разведя руками, сказал
Родислав жене, – я очень старался, но у меня ничего не вышло. Папа уперся
намертво.
– Я так и думала, – кивнула она.
– Я даже использовал запрещенные аргументы, говорил,
что если с ним что-нибудь случится, то для вас с Тамарой это будет страшным
ударом, от которого вы долго не сможете оправиться, потому что очень любите
его, и просил его пожалеть хотя бы вас, если ему себя не жалко.
– А он что?
– Твердил, что ничего с ним не случится, что в нем
здоровья еще лет на десять.
В этот вечер Николая Дмитриевича удалось-таки уложить спать
в одной из комнат на втором этаже, Юля уехала домой, Денис работал за
компьютером, а Люба с Родиславом засиделись на кухне. Несмотря на огромную по
площади квартиру и на наличие комнат самого разного предназначения, они так и
не избавились от многолетней привычки допоздна пить чай на кухне и
разговаривать. Правда, в последние годы такие посиделки случались все реже. Им
по-прежнему было о чем поговорить, у них было много общих дел по работе в
холдинге, но эти рабочие темы удобнее было обсуждать в Любиной комнате-кабинете,
когда под руками и компьютер, и все необходимые документы. Прежде на кухонных
посиделках обсуждались сын и дочь, Лариса, Лиза и ее дети, а теперь… Сына нет,
дочь уехала, Лариса создала свою семью и родила второго ребенка, Лиза умерла,
ее дочь исчезла неизвестно куда, якобы в какую-то общину, Денис здесь, с ними.
Что обсуждать?
Сегодня они говорили об отце и не заметили, как время давно
перевалило за полночь. Около половины второго они услышали, как катится кресло
Дениса.
– Там два взрыва, – мрачно сообщил юноша. –
Как ты думаешь, пап, это начало штурма?
– Ночью? Нет, не думаю. Скорее всего, там что-то
другое. Ты ложиться собираешься?
– Пока нет. Подожду, может, что-нибудь станет известно.
А Николай Дмитриевич спит?
– Спит, спит.
– Это хорошо, – кивнул Денис, – хоть
нервничать не будет. Если там ничего такого, так можно будет ему утром и не
говорить ничего. А вы чай пьете? Можно, я с вами?
– Конечно, – подхватилась Люба, – я сейчас
тебе налью. Пирожки будешь? Или бутерброд сделать?
– Спасибо, тетя Люба, я сам сделаю.
Люба налила ему чаю и молча смотрела, как Денис отрезает
хлеб и сыр. Она все не могла забыть слова Родислава о том, что Денис не хочет с
ней жить, что он ее стесняется и боится, что его присутствие ей неприятно. Как
убедить мальчика в том, что он не прав? В ней давно уже не было ревности ни к
Лизе, ни к ее детям, она привыкла к их существованию параллельно собственной
семье, как привыкают к загораживающему вид дому напротив. Дом есть, его
построили, и ничего уже нельзя сделать, и надо просто привыкнуть к тому, что
красивый закат над рекой тебе больше не виден. Но все равно остается память о
том самом закате и о тех днях, когда на него можно был смотреть и сердце
замирало от переливающейся прелести багряно-розовых красок. Да, память остается,
а ненависти к дому нет. Этот дом вообще не вызывает никаких чувств. Ну, стоит и
стоит. В нем живут какие-то люди со своими радостями и бедами, и дай им бог
счастья и долгих лет жизни. Но разве можно объяснить это девятнадцатилетнему
мальчику?
Утром решили Николаю Дмитриевичу ничего не говорить о ночных
взрывах. Первая половина дня прошла относительно спокойно, а в середине пятницы
началась перестрелка, закончившаяся штурмом и освобождением заложников. Спецназ
занял здание школы и пытался преградить боевикам отступление в жилой район,
некоторым террористам удалось сбежать, другие были убиты. Через несколько часов
операция была завершена, и в новостях замелькали первые цифры жертв. Услышав,
что количество погибших превысило 300 человек, Николай Дмитриевич побелел, а
кожа вокруг губ стала синюшной.
– Триста трупов, – бормотал он, массируя левую
сторону груди. – Триста, а то и больше окровавленных тел. А сколько среди
них детских? Я даже во время войны такого не видел. Солдатские тела – это одно,
а детские…
Юля схватилась за тонометр и фонендоскоп, потом за ампулы и
шприцы.
– Вызывай «Скорую», – скомандовала она
Денису. – Я одна не справлюсь. У дедушки аритмия.
Денис быстро выполнил указание. «Скорая» из медицинского
центра, к которому по страховке были прикреплены Люба с Родиславом и члены их
семьи, приехала мгновенно.
– Нужна госпитализация в интенсивную терапию, –
вынесли вердикт врачи.
Николаю Дмитриевичу было так плохо, что сопротивляться он
уже не мог.
И тем не менее через три дня он потребовал, чтобы его
выписали. Ему нужно было писать доклад ко Дню уголовного розыска.
* * *
Николай Дмитриевич Головин скончался 5 октября 2004 года во
время торжественного заседания Совета ветеранов МВД. Он читал доклад и умер прямо
на трибуне. Прервался на полуслове, упал и больше не поднялся.
В этот день Люба отпросилась у Бегорского, они с Тамарой
хотели воспользоваться отсутствием отца и сделать в его квартире генеральную
уборку. Люба мыла окна, стоя на подоконнике, а Тамара залезла на стремянку и
протирала мокрой тряпкой плафоны в семирожковой люстре, когда раздался звонок в
дверь. Они никого не ждали и удивленно переглянулись. Ехать за отцом Тамара
должна была к пяти часам, а сейчас только половина третьего.
– Наверное, папа раньше освободился, и его кто-нибудь
подвез, – сказала она, слезая со стремянки.