— В следующую пятницу жду вас вместе на семейный ужин. И это не просьба. Это констатация факта.
Я закатил глаза. Как она умело обошла тему своего приказа. Завуалировала, так сказать.
— Нет. Еще не время.
На том конце трубки послышался тяжелый вздох:
— А для тебя это время никогда не наступит. Зная тебя, могу предположить, что темных пятен в ее биографии совсем не осталось. Наверняка ты выведал о девушке все, что только было можно. Влез в ее жизнь, возможно, даже облагородил ее, не спросив, надо ли ей это.
От этих слов я сжал металлическую перьевую ручку так, что она немного погнулась. Каждый раз мать говорила со мной так, что меня буквально выворачивало.
— Она же не знает о тебе ничего и не узнает, потому что ты никого не пускаешь внутрь. Даже меня. Просто мне повезло, что я твоя мать и все и так прекрасно знаю.
Конечно, знает. Но за всю мою жизнь она показывала мне это лишь дважды.
— Сын, в следующую пятницу мы с отцом ждем вас. Так что потрудись не портить мне настроение.
И мать отключилась. Я с минуту гипнотизировал телефон, а потом набрал новый контакт. Через пару гудков трубку сняли. Я произнес.
— Уже стоите у офиса? Отлично. Сейчас отвезете меня в Вере Игоревне.
Глава 29. Герман
Доезжаю до ее дома быстро. Новый водитель, которого я зачем-то нанял, поддавшись случайному порыву, удивляется, но вопросов не задает. Правильно, я и так взял его под честное слово. В агрегаторе такси ипотеку не погасишь.
Это был еще один странный поступок. Поправочка. Еще один странный поступок для нее. Потому что она ему улыбнулась и вела себя с ним спокойно, разговорилась. И вопреки своей ревности, наличие которой пришлось-таки признать.
Бешеной, сумасшедшей ревности, которая напрочь сносила мне голову, когда хотелось запереть Веру дома, снять чертовы новые наряды и одеть обратно в ее дурацкие безразмерные шмотки. Мой рациональный и трезвый разум пребывал в шоке от этих чувств.
Это противоречие и объясняет все эти странные и нетипично спонтанные решения. Вот и сейчас, вместо того чтобы линчевать Дамира, я стоял возле подъезда приличной новостройки. Такой, чтобы и ей было хорошо, и сомнений не вызывало.
Потому что очаровательная квартирка на Садовом, которую я чуть было ей не купил, вряд ли сошла бы за государственный дар. Впрочем, ее я тоже купил. Служебным жильем сделаю. Именно после этого шага мне и пришла в голову идея построить целый дом для своих сотрудников неподалеку. Могу себе позволить.
Вообще, с тех пор как Вера появилась в моей жизни, я стал слишком много внимания уделять благотворительности. Даже для меня. Вот что она со мной делает.
Поднимался к ней на шестнадцатый этаж и гадал, откроет ли беглянка мне дверь или опять сделает вид, что ее здесь нет, и улизнет втихую через балкон и соседей. Улыбнулся собственным мыслям. Она-то может, ни капли не сомневаюсь!
Дошел до двери и даже немного оробел. Я! Герман Освальд! Да я лет с семнадцати ходил везде, где желал. Двери с ноги не открывал исключительно потому, что имел тонкое и интеллигентное воспитание — предпочитал более изящные и изощренные методы.
И теперь я стоял и мялся, как подросток, возле двери девчонки, в которую был влюблен. Вот в кого я превратился. Нажал звонок и стал ждать.
Уже придумал сотню идей, как вытащить, выкурить или достать ее оттуда, как дверь отворилась. Она стояла и смотрела на меня большими удивленными карими глазами. Без грамма косметики, с красивыми распущенными волосами. В совершенно дурацкой пижаме с котятами, которую я чуть не выкинул при переезде. Теперь понимаю, что зря. Мы молча осматривали друг друга, а потом ее взгляд блеснул какой-то сумасшедшей решимостью.
Она сделал шаг ко мне и буквально схватила за шиворот, втаскивая в квартиру. Набросилась, словно голодающий ребенок, а я — ее желанная шоколадка. Ее личный сорт черного горького девяностодевятипроцентного шоколада.
Это сумасшествие, наваждение. Но вот уже ее губы на моих, руки — под моей рубашкой, а мои — на ее шее и груди. Она толкнула меня в сторону небольшого диванчика, попутно стаскивая с меня одежду, разрывая ее, не тратя время на чертовы пуговицы.
Следом полетел ремень, к ногам упали брюки, и я едва не споткнулся об них. Потому что не мог оторваться от линии ее ключиц, бешено бьющейся на шее жилки. Этих покусанных губ и чертовых карих глаз, горящих огнем такого же чертова желания.
Рванул с нее дурацкую пижаму, сминая грудь, перекатывая между пальцами соски, сжимая их и получая в ответ стон наслаждения и едкое:
— Это была моя любимая пижама.
Толкнул ее на диван, сгреб в охапку и развернул к себе задом. Я не мог больше терпеть. Она выгнулась, а я провел пальцами по влажной промежности, вгоняя один в нее. Она всхлипнула и попыталась выпрямиться, но я зафиксировал руку на ее шее.
— Куплю тебе новую, такую же страшную, с отвратительными кошками. — Я сдернул свои черные боксеры и резким движением вошел в нее. Она издала стон. — А потом разорву ее на тебе еще раз.
Заполнил ее собой полностью, до упора. Положил руку на поясницу и прошелся по всей спине, очерчивая позвоночник. А затем стал двигаться в ней. Быстро, рвано, жестко. Наслаждаясь долгожданными стонами.
— Веррра, ты знаешь, что мне нужно.
Развернул ее и закинул одну ногу к себе на плечо. Она вскрикнула, снова выгнулась, хватаясь за ручки дивана. Ее тело дрожало подо мной, находя во мне отклик.
Каждой клеточкой себя я ощущал ее, вбирал ее сладость, входил в нее, узкую, мокрую, жаждущую меня. Но был у меня один пунктик:
— Веррра!
Снова прорычал ее имя, сминая, требуя, входя на максимальную глубину. Ее голова откинулась, обнажая шею, грудь колыхалась в такт каждому моему движению.
— Черт с тобой! Герман, да! Чертов Герман!
С бешеной силой стал двигаться в ней еще яростнее, сминая, подчиняя эту беглянку себе. Моя, только моя!
Наконец с ее губ сорвался крик с моим именем, а я толкнулся в нее и понял, что больше так не могу. Не хочу ее отпускать, хочу видеть рядом, хочу стонать так каждый день, в унисон с ней. Сжимать ее восхитительную узкую талию, пока изливаюсь в нее. Ощущать спазмы ее тела…
Оба рухнули на диван, а с него — на мягкий ковер. Я приземлился на него первым, увлекая ее разгоряченное тело за собой. Приникая к губам и путаясь в россыпи волос.
Тяжело дыша, она уперлась мне в грудь кулачками. Ее соски царапали меня, заводя еще сильнее. На щеках у девушки играл лихорадочный румянец, губы припухли, а на бедрах были следы нашего безумия.
Я положил руку на ее за затылок и впился губами, сминая любое сопротивление, надеясь подчинить, взять ее под контроль. Сначала она поддалась. Со злостью ответила мне, прикусывая нижнюю губу.