— Мирослава, выбирай любое место, садись, — Лиза улыбнулась мне, — что тебе положить?
— Спасибо, не стоит беспокоиться. Я сама, — мне не хотелось к себе лишнего внимания. И есть не хотелось тоже.
— А где Давид? Он позже приедет?
Мы переглянулись с Шерханом. Я не знала, что можно рассказывать его Белоснежке, а что — лучше держать в секрете, и потому молчала, передав его право отмазываться самому.
— Он уехал за сыном.
Лиза остановилась, посмотрела на Имрана недоверчиво, потом перевела на меня взгляд:
— Сам? С охраной?
Эти же вопросы тревожили и меня. Я ничего не знала о том, как он собирается вызволять Сережу из лап Виктора, кто ему будет помогать в этом деле. Пройдет все это втихаря или Давид вломится туда с людьми Шерхана, наведя переполох?
Как они будут возвращаться назад?
Я не позволяла себе раскисать эти последние часы, собрав остаток воли в кулак, но сейчас поняла, что этого было мало. Я не хотела сидеть за столом в чужой семье, есть пирожки и смотреть, как Шерхан возится со своими детьми.
Я хотела быть там, вместе с Давидом, потому что не было и нет ничего хуже, чем ждать. Неизвестность пугала, я даже думать боялась, как поведет себя Сережа, не испугается ли он, не сделают ли ему больно…
— Все будет нормально, — отрезал Шерхан, — Чабаш справится, вы его не знаете, что ли?
Он сел за стол, посадив на одно колено Ибрагима, дочка, чье имя я не знала, села на свободный стул рядом. Лиза постояла немного, разглядывая своего мужа, но поняла, что больше от него ничего не добьется, и вздохнула.
За ужином этой темы мы почти не касались, Лиза пыталась вести нейтральный разговор, но мне было сложно его поддерживать. В конце концов, Ибрагим уснул прямо в детском стуле, сжимая в своей пухлой ладошке недоеденный пирожок с капустой.
Девочка, которую звали Иман, тоже терла глаза кулаками.
— Сейчас я уложу детей, — Лиза подхватила сына, мягко высвободила из его рук пирожок и прижала к себе. Он чуть нахмурился, вытянул забавно вперед пухлые губы, а я отвернулась.
Мне хотелось прижимать к сердцу своего ребенка. Чертовски больно в том состоянии, в котором я прибывало, видеть других.
Чтобы не грузить себя мыслями я поднялась, стала убирать со стола.
— Оставь, — сказал Шерхан, — ты в нашем доме в гостях.
— Мне нужно чем-то занять руки, — не оборачиваясь, я покачала головой. Мы замолчали, я чувствовала, что Имран меня разглядывает, но уже смирилась. Для всех я — шлюха, предатель, человек, который пытался подставить Давида. Кому какое дело, какие мотивы скрываются за моими поступками? В таком обществе людей оценивают по факту, а не по морали.
— Он поехал один.
Одной фразы хватило, чтобы снести к черту остатки моей выдержки. Тарелки в руке жалобно бзынькнули, когда я чуть не уронила их, перехватив удобнее в последний момент.
Положила осторожно на стол, оперлась рукой о спинку стула, чтобы не потерять устойчивость и только потом обернулась.
Лицо Имрана было как из камня высечено, сейчас он смотрел на меня из-под бровей. Я думала, он винит меня. Во всей этой заварухе, в том, что Давид не слышал здравых доводов.
— Как ты мог отпустить его — одного? Без охраны?
Голос меня предал, он звучал неестественно высоко.
— А он бы послушался? — недобро ухмыльнулся Шерхан. Провел устало по лицу ладонью, встал с дивана и подошел ближе.
Он был высокий, очень, высокий и здоровый. И сейчас нависал надо мной.
— Если бы у тебя ума хватило рассказать все раньше, нам бы не пришлось так рисковать жизнью твоего пацана и Чабаша. Надеюсь, у тебя есть оправдание за твое молчание, и оно не сводится только к деньгам.
Я скрестила руки на груди:
— Ты знаешь, что такое бояться потерять единственного человека, которого любишь? — что-то блеснуло в его глазах на мгновение, — выбирая, любая мать сделает выбор всегда в пользу ребенка. И не тебе меня судить, ясно?
Шерхан еще с мгновение разглядывал мое лицо, а потом отодвинулся, и дышать стало в разы легче.
— Твоя спальня на втором этаже, первая дверь справа. Располагайся, Мирослава.
Глава 40
Давид.
Он идёт, неторопливо, словно на прогулке, я опускаю руку в большой карман рабочей куртки. Там — обёртка от конфеты, засохший листок и пистолет. Спускаю предохранитель. Готовлюсь давить на газ. Не знаю, хватит ли у столь маленького трактора мощности, чтобы снести ворота, но если мой план провалится, придётся попробовать. Один выстрел в парня у прицепа, второй в того, кто курит у кабинки нас разглядывая, потом таранить ворота.
— Что-то ты рано, — лениво говорит охранник, заглядывая в прицеп. — Сюда бы точно ещё влезло.
Запрыгивает прямо в прицеп. Говорит что-то сквозь зубы даже не догадываясь, что палец мой на курке и жить, возможно, несколько секунд парню осталось. Прыгает на куче, с неё вниз сыпится, свинья. Ублюдок. Я, сколько бы денег у меня не было, всегда ценил чужой труд.
— Там гости уже в парке, — спокойно отвечаю я. — Трактор им мешает. Пока буду мусор вывозить.
Думаю, Господи, только молчи, мальчик. Терпи. Сейчас все зависит только от твоей храбрости и моей выдержки. Потому что охраны здесь далеко не два человека. Я не боюсь их, но мне не успеть убить всех.
— Езжай, — отмахивается он. Прыгает вниз, снова сыпется сор. — Только подбери тут.
Показывает на то, что из прицепа вывалилось. Стискиваю зубы. Господи, как же в морду ему дать хотелось! Повалить на землю и пинать. Приходится держать себя в узде — от меня зависит жизнь мальчика. Вот спасу его, потом этого урода отловлю и землю жрать заставлю.
Беру вилы. Подбираю сор с земли и закидываю обратно. Возвращаюсь за руль. К приборной доске прицеплены электронные часы. Смотрю на них каждые несколько секунд. Мальчишки ещё не хватились, прошло несколько минут. Думаю, воспитательница некоторое время потеряет пытаясь отыскать его по кустам и лишь потом поднимет панику. Ворота открываются слишком медленно. Считаю секунды. Выезжаю. Пару сотен метров еду не торопясь, потом начинаю давить на газ. Но предел скорости трактора — пятьдесят километров час.